На фото: Дом №9 на Большой Дмитровке в Москве.

Мои детство и юность прошли в доме №9 на Большой Дмитровке в Москве. Этот дом, построенный еще  до революции, остается одним из  самых высоких на улице, хотя в нем всего пять этажей. Почти каждая семья имела по одной комнате. Правда, некоторые из жильцов сделали внутренние перегородки, превратив ее в трехкомнатную квартиру. Да еще   соорудили  спальню на антресолях – высота потолка  это позволяла.  У нас была только одна комната. Жили мы вдвоем с папой. Мама умерла, когда мне было всего три года. И папа отдал вторую комнату дальним родственникам, чтобы приглядывали за мной. Но довольно скоро их арестовали, и в бывшей детской поселились новые жильцы. Значительную часть комнаты занимали пианино  и  два огромных  книжных шкафа.  Стенка  с соседями была фанерной. Это раздражало, так как любые  звуки были хорошо слышны. Я, будучи уже школьником, по своей инициативе написал письмо Молотову. Оно возымело действие, и вскоре к нам пришли рабочие. Они  установили капитальную стенку. Но «забыли» изолировать от звуков, издаваемых через пол. Поэтому, когда соседи ходили по комнате, было ощущение, что это происходит у нас.Профессор Энергетического института Лев Давидович Белькинд, в случае необходимости, выполнял обязанности главного электрика квартиры. Доктор Роза Аветовна Геворкян лечила, давала медицинские советы.  У них были личные телефоны, которыми при необходимости пользовались соседи, так как общего телефона в квартире не было.  Мой отец Наум Викторович Рочко, работник  Наркомфина СССР  производил расчеты между жильцами за потребление электричества. Он всегда чуточку увеличивал себе плату, поддерживая в квартире атмосферу мира и согласия. У нас была  библиотека, которой пользовались  и соседи. Рабочий сцены Художественного театра Никулин развлекал соседей поэтическими миниатюрами и объявлениями. Например: «Гасите свет! Лакеев нет!». Или: «Дверь на цепочку не закрывайте. У Никулина не все дома».  Через какое-то время он поменялся  жильем с преподавательницей МХАТа Анной Григорьевной Киппервар, и та стала услаждать соседей  звуками сольфеджио. Хотя сама она говорила с очень сильным акцентом, но при этом  преподавала дикцию, ставила голос, учила пению артистов Художественного театра. Делала она это весьма профессионально. Свидетельство тому  —  множество  фотографий  известных артистов с трогательными дарственными надписями. Когда к Анне Григорьевне приходил брат, она разговаривала с ним на идиш. Но так как вставляла в речь некоторые слова по-русски, соседи на кухне точно понимали, о чем идет разговор. А вот Раиса Иосифовна Белькинд  со своим котом Чарли разговаривала только по-английски. С соседями общались не только на общей кухне, а приглашали друг друга в гости. Семейство Бутковских – Облонских славилось любовью к застольям. В гостях у них бывали артисты, музыканты, композиторы. Приходила к ним мало кому известная в ту пору Клавдия Шульженко, которая тогда работала массовиком в парке культуры и отдыха. Но веселая жизнь этой семьи трагически прервалась – в середине тридцатых годов арестовали Михаила Бутковского.  Близость Лубянки хорошо  ощущалась. Как горько шутили тогда: здание на Лубянке – самое высокое в Москве: из него видны Соловки. Кстати, об анекдотах. Будучи еще совсем юным, я услышал, как взрослые, которые были в гостях у папы, рассмеялись, услышав анекдот: «Какая разница между матом и диаматом? Матом кроют, а диаматом  прикрывают». Я не знал ни что такое мат, ни что такое диамат, но решил развлечь маму моего товарища, когда был у них в гостях. Она не стала смеяться, а, серьезно взглянув мне в глаза, сказала, чтобы я эту глупость больше никогда никому не рассказывал.В нашем подъезде был очень  ленивый лифт – он почти всегда отдыхал. Ходить  приходилось пешком. Неоднократно встречал на лестнице композитора  Арама Хачатуряна — он ходил к кому-то в гости  на верхний этаж. 

Большая Дмитровка была  шумной –  ходили трамваи, ездили извозчики, грохотали по брусчатой мостовой автомобили. По переулкам, когда наступали сумерки, ходили работники и зажигали газовые фонари. Улица одевалась в траур, когда умирал кто-то из сильных  мира сего. Очередь в Колонный зал Дома Союзов тянулась мимо нашего дома. Но ребятня и из этого устраивала    для себя развлечение: соревновались, кто сколько раз  попадет в Колонный.     Когда хоронили Кирова,  я  заставил  сильно  поволноваться  своего папу: проникнув в Дом Союзов, до глубокой ночи не мог попасть домой – дорогу преграждали бесконечные кордоны и конная милиция.

Между нашим домом и МХАТом – высокий забор. Но мы, мальчишки, умудрялись на него забираться, чтобы посмотреть, как со двора на сцену заносят декорации. А то вдруг известные актеры выйдут  из помещения, чтобы поговорить, покурить.Правда, предпочитал  видеть артистов на сцене. Любимые спектакли смотрел  множество раз. Ради этого готов был занимать очередь в кассу театра с раннего утра или попадать на спектакли  «на протырку». И не только во МХАТ, но и в другие театры, а их вблизи нашего дома предостаточно.  Удалось мне послушать Леонида Собинова, увидеть Михаила Чехова, посмотреть «Ревизора» и другие спектакли у Мейерхольда, почти все спектакли с Алисой Коонен в театре Таирова, послушать приехавшего на гастроли  из Америки Яшу Хейфеца.  

Когда началась война, я дежурил ночами на крыше нашего дома, и даже однажды погасил зажигательную бомбу, которая, пробив крышу, упала на чердак.  Скрасить дежурство  мне помогала школьная  подружка, жившая в нашем доме Заира Султан-Заде. (Впоследствии она вышла замуж за писателя Вадима Коростылева). Напевая  утесовскую песнь «Он пожарник толковый и ярый», кружились в вальсе на крыше дома. А когда на здании гостиницы «Москва»   солдаты начинали  чехлами  закрывать зенитки, мы знали, что из репродукторов, установленных на улице, услышим хорошо нам всем знакомый голос  Левитана: « Воздушная тревога миновала. Отбой!».

Давно я расстался с коммуналкой. Живу в отдельной квартире. Почти ни с кем из соседей не общаемся, лишь вежливо раскланиваемся. Иные времена, иные нравы.