ЗА УЛЫБКОЙ ТАИЛСЯ СТРОГИЙ РЕДАКТОР Среда, Июн 15 2011 

           Вера  в рабочем кабинете  на заводе «Диафото»

В 1948 году учеба в  Московском полиграфическом институте заканчивалась. Надо было думать о  будущей трудовой деятельности. Я хоть уже  работал внештетным корреспондентом во Всесоюзном радиокомитете, но понимал, что в штат не попаду, да и не стремился. Мой добрый знакомый  Михаил Борисович Костин предложил  поступить на работу младшим редактором в редакцию наглядных пособий Политиздата, где он был заместителем заведующего. Я согласился, и  в апреле 1948 года , еще учась в институте, был принят в штат.Я попал в очень дружный коллектив, с которым оказалась связанной вся моя трудовая жизнь. Но как помочь  моей дорогой подружке и однокурснице? Не ведал. И вот однажды почти  на углу Пушкинской площади на Большой Дмитровке повстречал знакомого из Радиокомитета. Я спросил у него: нет ли возможности устроить на работу мою однокурсницу. Он предложил мне повернуть  голову и посмотреть на вывеску, которая была у двери здания, возле которого мы стояли. На вывеске была надпись  — Редакция журнала «Советская женщина». «Зайдите  к главному редактору журнала  Овсянниковой и поговорите с ней!» — посоветовал он.  Я так и сделал.  После беседы с Марией Дмитриевной,  она мне дала письмо к руководству  института с просьбой  направить на преддипломную практику в редакцию журнала  двух студентов. Вера  и  наш общий друг Дима Суров, успешно пройдя практику, были зачислены в штат редакции.                                                                                                                                                                                    

           Сотрудники журнала   » Советская женщина» Дмитрий Суров  и Вера Рочко

 Работала  Вера всегда с душой, очень добросовестно, за что неоднократно получала премии  и благодарности. В ноябре 1952 года, к ноябрьским праздникам ее премировали, а в декабре вместе со всеми евреями, работавшими в редакции,  уволили «по сокращению штатов». Но здесь на помощь пришел   Дима Суров. Его отец работал главным инженером завода «Диафото», выпускавшего  учебные диапозитивы для средней школы. Верочке поручили возглавить  редакционный коллектив, что она и делала в течение всей своей последующей трудовой жизни, вплоть до ухода на пенсию. Ее трудовая книжка содержит лишь одни благодарности за добросовестное отношение к делу. Кстати, о трудовой книжке. Когда развернулась кампания по учету  участников Отечественной войны и выдаче им  соответствующих удостоверений, моя супруга отнеслась к этому равнодушно.  Ничего не желала предпринимать. Мне пришлось самому взять ее трудовую книжку, отнести в районную организацию. Ведь первая запись в ее трудовой книжке была — работа на военном заводе во время войны. Ей было вручено удостоверение  «Труженник тыла», которое затем заменили на удостоверение участника войны. У Веры было множество  наград, почетное звание — Отличник просвещения Российской Федерации. Но к своим наградам она относилась равнодушно, медали и почетные знаки никогда не надевала. Подобно великой Фаине Раневской,  считала их похоронными принадлежностями.  Зная о ее отношении  к наградам, я не сделал их и похоронными принадлежностями. Где-то лежат они в квартире в мешочке.                                Вера была   весьма  эрудированной, с отличным вкусом. Как же она мне помогала, когда в Домжуре  возглавлял я  устный журнал «Журналист»!  Советовала, кого пригласить, критиковала за промахи .  Свои статьи, мемуары, стихи и песни я всегда первым делом показывал ей, и только после ее одобрения открывал их для друзей или направлял в печатный орган.   Да  и  теперь, когда Верочки нет рядом со мной, все свои «творения» я в первую очередь  демонстрирую ей.  Она смотрит на меня со своей фотографии и улыбается. А что означает ее улыбка — одобрение или  снисхождение? Для меня это загадка, которая заставляет  без конца все шлифовать и переделывать.

АРБАТСКИЕ ПЬЯНИЦЫ УВАЖАЛИ «ВОПРОСИТЕЛЬНЫЙ ЗНАК» Воскресенье, Июн 5 2011 

В нашем арбатском дворе все знали  Петю, который установил беспрецедентный  рекорд  — он сумел  через старый Арбат, который в те времена был правительственной трассой, преодолеть путь по проезжей части от ресторана «Прага» на противоположную сторону в нашу подворотню на четвереньках, поскольку был вдрабадан пьяный.  Отношения с жильцами дома у него были хорошие, так как по натуре он был добрым человеком.  Однажды я увидел его во дворе, когда вел к нам  в гости  мою тетю Марию  Бакшт.  Петя с ней приветливо поздоровался,  а когда мы  стали удаляться, я услышал, как он сказал соседу по дому: » Это пошел наш «Вопросительный знак»!». Тетя Маня  в преклонном возрасте  была сутулой.  Работала она в то время  в районной поликлинике врачом-психотерапевтом, и  арбатские алкоголики были ее клиентами. Знаю,что работала она и  заместителем главного врача Московского нервно-психиатрического диспансера, и  ее клиентами были  известные в стране писатели, актеры.  Назову лишь одного — это писатель Александр Фадеев,   так  как  его страсть  к  алкоголю  хорошо известна.                                                                                                                                               Жизнь ее крепко ломала, но дух ее сломить не смогла.     В  юности, будучи дочерью купца первой гильдии, она увлеклась революционными идеями марксизма. Отец  Вигдор Гецелевич Рочко сумел ее спасти от этого опасного увлечения, послав учиться в Швейцарию. Получив медицинское образование и начав трудовую жизнь, она вышла замуж за купца Лазаря  Бакшта.  У них было двое детей — младший Виктор и старшая Рая. Вскоре муж тяжело заболел, но сумел для лечения получить разрешение на выезд из Москвы в Латвию, при этом забрав с собой свою дочь Раю.   Мария с сыном Виктором остались в Москве.   В начале 30-х годов моя бабушка Хая Берковна, жившая в Даугавпилсе, приезжала в Москву. Мне она подарила чудесный блокнотик в  серебрянной оправе. Этот блокнот  на фронте хранил у сердца, в кармане  гимнастерки. Он  был моим талисманом. Бабушка, по просьбе дочери, взяла своего внука Витю с собой и перевезла его в Латвию.  Тот стал жить со своей сестрой Раей  — их отец вскоре   ушел  в мир иной.    Раечке удалось отправить  своего брата  в США. На два года вперед была оплачена его учеба. Это дало возможность ему получить высшее образование. Но главное, Виктор был спасен от гибели в гетто. Самой Раечке этого избежать не удалось. Тетя Маня за свой  «антипатриотичный » поступок  была арестована и сослана в Курск.   Родные помогали ей, направляя посылки. Но главное ее спасение  было в профессии: она лечила алкоголиков. А это для тюремно-лагерного начальства — большая  ценность! Вернувшись из ссылки, тетя Маня стала работать в  Москве. Но вскоре началась война. Она продолжала работать, в эвакуацию не поехала. Однако ее судьба вновь повернулась мрачной стороной. Радуясь успехам нашей армии, разгромившей оккупантов под Москвой, она сказала в беседе с сослуживцами, что, как ей рассказывали, враги так бегут, что наши войска входят в город, а там немцев уже и нет… Всё! Достаточно! Основание для ареста есть!  Медсестра —«стукачка» сообщила органам, что доктор Бакшт ведет фашистскую пропаганду  о мудрой тактике противника, стремящегося сократить свои потери в живой силе.  И снова тюрьма, а затем и  ссылка. На этот раз на окраину Москвы, в лагерь, что находился на территории нынешнего парка, недалеко от  Речного вокзала.   После смерти  тирана  тетю Маню реабилитировали. Но где жить? И тут подключился я —  не даром заочно учился на юриста! Мое ходатайство сработало. Тетю Маню прописали в комнату к ее овдовевшей сестре Фриде, которая была главным кардиологом больницы «Медсантруд» — ныне Яузской больницы. Когда нам с женой представился случай провести отпуск в Международном доме отдыха журналистов  в Болгарии, а денег на это не хватало, две мои тети  — Маня и Фрида нам помогли. Это был единственный в моей жизни случай, когда мы взяли  в долг. В пожилом возрасте тетя Маня совершила поездку к  сыну Виктору Бакшту в Америку. Поездкой и встречей с сыном  была очень довольна. Но ее  возмутило, что там  люди совершенно не информированы о нашей жизни,  суют ей пакеты с какой-то крупой и макаронами, чтобы  отвезла их на родину.  С молодым поколением родственников тетя Маня  проводила воспитательную работу. Муж моей кузины Филипп жаловался друзьям, что она постоянно ему твердит о вреде алкоголя. А ведь глаз у нее был — алмаз!                                                                                                                                                                                                                                                                                           Когда тетя Маня стала совсем старенькой, а ее сестра Фрида умерла, внук Гарри Цимерманис, сын Раечки, живший с женой Фриной в Челябинске, забрал ее к себе. Мне удалось повидать свою тетю незадолго до ее кончины. Я съездил в Челябинск. Общения, которого я ожидал,  не получилось  —  она тихо уходила из жизни.   Вскоре после этого Гарри  сообщил  в Москву, что она скончалась.      С тех пор прошло много лет, но ее образ — доброй, энергичной, общительной, влюбленной в жизнь женщины, не исчезает из моей памяти.

Фрагмент  семейной фотографии. Справа налево:  бабушка Хая Берковна, ее сын Наум (мой папа), дочь Мария, а впереди — дочь Марии  Раечка.